На прошедшей неделе был заинтригован анонсом программы «Максимум» на НТВ – что-то вроде «кто подставил красноярского губернатора». Обещались сенсационные кадры матерящегося Хлопонина. В результате был вынужден просмотреть весь выпуск программы когда-то серьезного журналиста Глеба Пьяных, который превратился нынче в неврастеника, нервно и сумбурно пересказывающего зрителям сплетни, скандалы и собственные выдумки. Клиповое сознание транслируется на зрителей, навязывается истеричное восприятие действительности. «Связная речь, постепенно покинувшая телевидение, на самом деле остается одной из самых действенных форм сопротивления манипулированию и утверждения свободы мышления», - подметил французский социолог Пьер Бурдье в одной из своих знаменитых лекций о телевидении. Как не понять намека: если только чувствуете несвязность речи телеведущего (тем более, если сама несвязность, «клиповость» используется в качестве метода создания целой программы) – значит, некто решил манипулировать вашим сознанием.

Лекции Бурдье собраны в книгу, которая теперь доступна и российскому читателю, - «О телевидении и журналистике». И вот что замечательно: француз не только показывает телевизионное закулисье и критикует сами масс-медиа, но весьма жестко говорит о политиках, интеллектуалах, бизнесменах, которые приняли навязанные им правила. Для них, утверждает Бурдье, «быть» (существовать) – значит, попасть на телеэкраны, быть замеченными журналистами. А это не есть жизнь: «телевизионный экран стал сегодня своеобразным зеркалом Нарцисса, местом нарциссического эксгибиционизма». Социолог подметил, что некоторые литераторы книжки стали писать потоньше и побыстрее – чтобы чаще со своими «новинками» появляться на телеэкране.

И еще одно очень важное наблюдение о телевизионной «эволюции». «Телевидение пятидесятых, - пишет Бурдье, - брало на себя культурную «миссию» по формированию вкусов широкой публики… Телевидение девяностых льстит этим вкусам, но предлагает телезрителям примитивную духовную пищу». Примеры излишни – каждый из вас, уважаемые читатели, одновременно и телезритель, так что обратитесь к собственному опыту.

	Опыт в мире ТВ – интересный, неожиданный, неведанный, - описан в замечательном романе Тонино Бенаквиста «Сага» (впрочем, я видел издания этого же романа под заголовком «Сериал»). Сам автор предпослал своему произведению в качестве эпиграфа слова Честертона: «Литература – это роскошь. Вымысел – это необходимость». Судьба вымысла – вот  ключевой стержень этого захватывающего романа, действие которого разворачивается на французском телевидении. Для создания сериала (заведомо провального, нерейтингового) телеканал нанимает четырех сценаристов-неудачников. Мизерная оплата сценаристам плюс минимум расходов на второсортных актеров и дешевенькие декорации. Но сценаристам обещана полная свобода – и они начинают работу… Остроумный роман читается на одном дыхании – на твоих глазах при отсутствии продюсерского гнета и коммерческой цензуры нелепая затея превращается в самый успешный телепроект. Вся страна следит за судьбами телегероев, перипетии сериала обсуждаются в правительстве… Как неудачники завладели сердцами нации? Талант и искренность. Но это совсем не финал романа. Имеет смысл прочитать.
	Как вы поняли, книги о телевидении стали предметом этого обзора. Но «вначале» все же был кинематограф. Именно кино, причем прежде всего кино документальное, и было первоосновой телевидения. Вот почему третья книга, которую я вам рекомендую прочесть, – история о женщине, которая из-за одного своего фильма пережила 30 судебных процессов и 2 года провела в психиатрической клинике. Женщина – Лени Рифеншталь. Фильм – «Триумф воли», о съезде нацистской партии в Германии в 1934 году. Исследователь Одри Салкелд прежде всего в самой себе обнаружила изрядную долю мужества, попытавшись написать именно подробное биографическое исследование, а не книгу-обвинение: до сих пор изрядная часть кинематографической общественности считает, что своим фильмом Рифеншталь фактически помогла нацистам прийти к власти. Сама актриса и режиссер это отрицает: «Я всю свою жизнь принадлежала искусству. Во всем, что я делала, в том числе и в своих фильмах, я стремилась найти интересный поворот, создать незабываемый художественный образ. Я не политик, я – художник». Но правда в том, что талантом Рифеншталь был создан действительно впечатляющий и незабываемый образ – Гитлера и нацистов как будущих спасителей Германии, романтичных и мужественных. «Я не сбрасывала бомб и ни на кого не доносила. В чем же моя вина?», - спрашивает Рифеншталь. Ответ очевиден: по своей воле или нет, но художник стал пропагандистом. Да, талантливым, ярким, осуществившим гениальные и во многом пионерные ходы в кинематографии - но все-таки пропагандистом. И в конце своей жизни Рифеншталь все-таки признает: «Мой фильм – это документ. Тогда все находились под сильным впечатлением, но я была единственной, кто зафиксировал это на кинопленке». Размеренное повествование Одри Салкелд о судьбе Лени Рифеншталь показывает, что в кино (а мы с вами относим это и к телевидению) нет технической функции. Не картинки снимаются – образы создаются. Образы для многих становятся образцами. А то, что вы об этом не думали, когда включали камеру – не ваша, а наша беда…

А Хлопонин, как показало НТВ, все-таки матерился. Правда, в отличие от предыдущего губернатора, делал это не публично, ярясь в присутствии телекамер и множества приглашенных, а в собственном кабинете, в кругу доверенных лиц – раздражаясь текстом, который должен был прочитать в телекамеру. Мат не красит любого человека – и губернатора тоже. Но показывать тайком сделанную запись мата – тоже, знаете ли, совсем не доблесть и не мужество.